На следующий день началась Война, и будущего вдруг не стало.
Мы еще не знали о Войне в тот пронзительный вечер. Выжатые тисками суеты люди по сусекам душ своих тощих скребли – и наскребали чувство праздника. И стекались к театру, шумно дыша и прихорашиваясь, лелея свою звенящую бижутерией самодостаточность. И в скованных их движениях, и в осторожных взглядах было что-то иное, чужеродное духу театра, превращающего любого зрителя в завзятого лицедея. Что-то похожее на предчувствие Нового Года, решившего наступить в июне, какой-то огонек, который зажигается в глазах смертельно больного, поверившего в чудесные исцеления. О духовной анемии ни слова – последнее слово уже было сказано, стопка накрыта хлебушком, а поминали товарищи из напудренного бомонда, велеречиво распевая о том, что, дескать, культура и, понимаете ли, метаморфозы супрематического интеллектуализма, и нос в борще… Привычка к высокой культуре отдельной хорошо воспитанной группы зрителей на фоне менее воспитанных, но не менее алчущих просветления – печально, но неизбежно, как ежеапрельские субботники. Но как огоньки на болотах тут и там чувствовались вспышки волнения – ибо некоторые пришли туда как к полевой кухне в разрушенном городе, оазису жизни, последней надежде придавленного железобетоном безразличия оптимиста – и все это было НЕ случайно в последний мирный вечер.
Почему они, убогие, разуверившиеся, смирившиеся пришли туда?
Потому что среди мирской суеты, среди модных джинсовых салонов и мобильных телефонов, фаст-фудового смрада и прогорклой музыки изо всех щелей, среди мюзикловского кривляния и писания вилами по воде, среди грошовых жизненных трагедий и пятнадцатисекундных половых актов от скуки жить в вышеперечисленном натуральном гробу – там было такое маленькое, такое родное, до боли и крика настоящее СЧАСТЬЕ.
Если бы по Библии поставили мюзикл, подобный той темно-зеленой кашице, которую пихают в горло народу, подавляя естественный рвотный рефлекс сладкоголосыми увещеваниями о сменившихся ориентирах музмоды, нас бы здесь не было. Ушли бы отсюда в ночь, не дождавшись, пока начнут ставить этот мюзикл на мессах, привлекая заблудшую молодежь…
То, что на родине слонов такую добрую жатву снимает мюзикл – самый сок отрыжки капитализма, показывает на то, что пациент почти умер и спасет болезного только лоботомия, да и та – через задний проход. Когда предкам современных казуалов оперные звукоизвержения и даже опереточное чириканье показались чересчур высоколобыми, богатые господа стали громкоголосо возмущаться, не сходя со своих золотых унитазов, вопрошая мастеров культуры засунуть полет своей мысли в место более для него подходящее и устроить народу понятное, но обязательно красивое и впечатляющее представление. И чем несправедливей становился этот разодранный противоречиями мир, чем грустнее становились глаза голодных детей, чем громче плакали нищие женщины, бьющие немощными руками по высохшим грудям в грязных лохмотьях, чем яростнее скрежетали зубы угнетенных и порабощенных, тем ярче блистал свет над Бродвеем, тем больше золота висело на смазливых певичках, тем визгливее «пели» они о красивой жизни и им вторили кресла, изрядно прогнувшиеся под тучными дамами. Контраст, господа, великая вещь, и неизбежно к светлому и чистому потянулся известный своим сосательно-хватательным рефлексом средний класс.
У мюзикла миллион глаз, миллион лиц… Он стал материализованной и общедоступной мечтой, свободно обмениваемой на конвертируемую валюту и готовой к употреблению в любом удобном месте. Это была тонкая работа косметолога над прогнившим трупом, кружевное белье на больной сифилисом, яркая вывеска с китайскими фонариками над перевыполняющим план крематорием. Сюжет мог быть любым – в мюзикле каноны почище театра Кабуки, так что диагноз и прогноз у этого дитяти буржуазной жажды окультуриться по-модному были неутешительными.
Когда рок уже заживо продали, но еще не поделили деньги, воротилы шоу бизнеса решили создать миловидную химеру, запихнув в узенькие и страшненькие тряпочки мюзикла монументальную рок-музыку. Эксперимент прошел со взрывом в лаборатории и на близлежащих макаронных фабриках, и плоды скрещивания стали разбегаться, наводя ужас на остолбеневших мичуриных. Скоро броуновское шатание улеглось, и детишки были по росту построены в две шеренги – в одной то, что больше похоже на мюзикл («The Cats» и все в подобном духе) и совсем чумазые и оборванные во второй шеренги, далекие от чаяний родителей («Волосы» и особенно «Томми»). А один ребеночек отошел в сторону, собрал столярный инструмент, брезгливо посмотрел на братишек и сестренок и пошел в сторону Иерусалима, где ждал отец уставшего путника, и так далее… Угадайте, как звали того, что из «влево» и «вправо» неуклонно выбрал «вверх»?
Авторы не замахивались на Новый Завет для уподобления своим циничным коллегам, которые помпезно кичились умением извратить все святое в угоду дрянной сиюсекундной моде. «Суперзвезда» – вне времени, вне образа жизни, выше философий и культурологических доктрин. Если на музыку написать текст, то это получится песня; так «Суперзвезда» – это песня песен, ответ рок-музыки книге книг, а заодно фашизму, Маммоне, несправедливости и ожиревшему к тому времени попсу. Неудержимый манифест любви. Настоящая, полная, непоколебимая, честная и наша ПОБЕДА.
Я никогда не видел хорошо одетых и солидно выхоленных людей, которые, почувствовав голод, бросаются к мусорному контейнеру и начинают, причмокивая от удовольствия, жевать гнилые рыбьи потроха и прочую обильно унавоженную помойным перегноем падаль. Я искренне советую многим проделать эту милую процедуру – чтобы оставаться собой до конца. Слышите? Это вы кричите: «Будь собой!» – так будьте же! Ведь впихиваете же в себя популярную эстрадную музыку, ведь приятно и расслабляюще действует она на организм. Ведь слушаете же группу «Другие правила», даже, наверное, ходили на концерт. Как можно так над собой издеваться, когда есть НАСТОЯЩЕЕ? Вы еще не у помойной ямы? Вашей всеядности и непритязательности я уже завидую, так что медлить нет нужды.
«Иисус Христос – Суперзвезда» – это не «НотрДам», только про Иисуса, это даже не рок-опера. Это – добрый и вечный урок потерянным поколениям. Это – вера в новый день, в то, что Иуда будет в раю. Это свет, ослепляющий перекошенного от собственной душевной горбатости Петкуна, крик Джельсомино в стране лжецов, плод с дерева познания добра и зла. Все, кто плакал с Ним в Гефсиманском саду, кто слышал скрип дерева под тяжестью Иуды, кто верил в непорочность Марии Магдалены – неизбежно и навсегда прозревают, понимают и почему-то смотрят на солнце, по-детски улыбаясь. Я думаю, у них все будет хорошо.
Ну а те, кто профессионально оценили вокальные данные артистов театра «Рок-опера», посетовали на бесхитростность костюмов и отсутствие декораций, уместно похвалили осветителя и посмеялись над микрофонной суетой на сцене, те, к сожалению, навсегда опоздали на последний поезд в лучший мир. На следующий день началась Война, и вдруг будущего не стало.

Моисей ТАК 2003 г.