Давным-давно, когда я тоже был маленьким и учился в одиннадцатом классе, у меня тоже был девушка. Или, вернее сказать, девочка. Она была некрасива, глупа, мола ростом, и я её очень любил.
Весь долгий учебный день мы мечтали о встрече друг с другом и на коротких переменках, вместо того, чтобы курить, а то и выпивать (ведь мы были нормальными старшеклассниками!), прогуливались по коридорам и, потупив глаза, скромно обсуждали молодёжные глупости вроде последнего выпуска «Учёных записок Тартуского университета» под редакцией Лотмана. Тихо спорили, дискутировали, выдвигали аргументы и, как только звенел звонок, пунктирно целовались, чтобы расстаться на долгие сорок пять минут и вновь нести милую чушь о герменевтике в пастернаковских переводах Шекспира. Когда же уроки заканчивались, перед нами вставал действительно взрослый вопрос. Нам было негде предаваться плотской любви. Мои родители к этому времени уже находились дома, и вообще с ними, людьми свободных творческих профессий, лучше было не связываться. Так, однажды мы сбежали из школы с утра, примчались ко мне, и уже через десять минут были застуканы разгневанным папой. Ехать заниматься любовью к ней не имело смысла, так как подруга проживала очень далеко, в самой заднице города. А, по моему твёрдому убеждению, любовь и задница – понятия несовместимые...
Итак, нам оставалось только взять друг друга за руки и, несытно скрипя зубами, бесконечно бродить по городу. Только под конец наших платонических встреч удавалось поцеловаться «с языком» в прихожей Ленинградского ордена Ленина метрополитена им. Ленина.
Город у нас влажный, холодный, гранитный. Сел на камень в ноябре – геморрой. Прошёлся в декабре без шапочки по набережной – менингит. Не посмотрел в январе под ноги – сломал эти самые ноги. Не поднял в марте лишний раз голову – её тут же пробивает сосулька. А размножаться хочется не на шутку. Невзирая на климат. Двадцать четыре часа в сутки.
Тогда мы обнаружили тот уютный подъезд в самом центре, где на последнем этаже мы будем всю зиму мять и тискать и любить друг друга. Какое это было удивительное место! Там пахло немного умными адмиралтейскими котами, немного кофе, немного мусором, выставленным за массивные, потерявшие былое величие двери. Именно так пахнет город моего детства – Петербург, лучший город на свете.
В Питере ничего не умирает. Эти двери наверняка обрели жизнь в конце позапрошлого века и несут на себе миллиард слоев краски. Покойные маляры, нанёсшие краску, на мой взгляд, не менее велики, чем Микеланджело, Челлини и Рафаэль вместе взятые. Эти дверные звонки. Эти перила. Эти чугунные завитки. Эти ручки. Эти широкие, низкие подоконники. На них можно сидеть и даже, что особенно важно, лежать. Эти жильцы коммунальных квартир. Мы побаивались звона их ключей, задержав дыхание на последнем этаже. Где теперь эта девочка?
Полтора года назад, будучи в Питере на пижонском ужине у знакомых–пижонов, я познакомился с богемной красавицей-пижонкой в норковой шубе. И повёз её домой – посмотреть, чего она стоит без норки. Стояла зима и падал снег. Таксомотор медленно ехал по Гороховой, Я очень молча глядел в окно. Пижонка очень молча гладила мою ногу. Мы миновали знакомый подъезд, и я, было, хотел позабавить спутницу рассказом об этом месте любовных утех, но потом мне в голову пришла мысль лучше.
Галантно подав руку заинтригованной даме, выходящей из «Волги» и приподнимающей полы шубы, я увлёк её в парадную, и запах умных адмиралтейских котов, кофе и мусора, выставленного за антикварные двери, возбудил меня настолько, что я еле дотерпел до последнего этажа...
– Ты тут живёшь?
– Нет.
– Тогда зачем мы сюда пришли?
– Давай сделаем это здесь...
– Сошёл с ума?
Я огляделся. Осмотрел обшарпанные стены, двери с местами сожжённым дерматином, захватанные руками лоснящиеся звонки. Страшная вонь едва не ела глаза. Лужи кошачьей, и не только, мочи. «Безлапый и Скляныч курят здесь план» – омерзительная надпись чёрным маркером создавала эффект присутствия этих двух посторонних неформалов. Действительно, как я, нормальный, не укуренный, не пьяный человек додумался до того, чтобы обнажать здесь гениталии? Пижонка тоже явно не была к этому готова. Она вообще мало меня знала, и уже, похоже, начала опасаться, не собираюсь ли я её убить. Какая гадость! Уж лучше убивать здесь, чем трахать, и то неприятно.
Шёл снег. Машина ехала в сторону моего дома. Я думал о том, что всё меняется. Что-то, что было хорошо вчера, никуда не годится, что я становлюсь старше, что лет через пятьдесят я вообще охладею к половым связям, что скоро инфаркт, что детство безвозвратно ушло...

Jennie