Вы когда-нибудь задумывались, сколько людей вообще живет на планете? Нет, я абсолютно серьезно. Вы задумывались, что у всех у них есть желания, страсти, проблемы... Список можно продолжать бесконечно. И вся эта куча тел, рук, голов и сердец очень сильно парится.
Я, к сожалению, не о бане. Хотя сама баня, бесспорно, великолепна. О стрессе я. Вся человеческая биомасса заморачивает саму себя по любому поводу. Ух! Мне от такого страшно. Но не могу об этом не думать. Потому что, блин, сам являюсь частью этого процесса. Хочу я этого или нет, но мозги регулярно разъедает. Так ли сказал? Правильно ли посмотрел? Ой, что Она подумала? А почему тот криво ухмыльнулся? Так ли брюки оттопыриваются? И можно ли надеть вот тот рюкзачок с этим носком? А шарфик может так нагло выглядеть на плече? И так БЕСКОНЕЧНО.
Стоп. Точка. Без всяких ru.
Хотя прекрасно помню свою первую серьёзную запару. Мне тогда было года два. Ну, правда. Сестра подарила рябиновые бусы. Такие самодельные, на верёвочке. А они как назло взяли и слились в унитаз. Сколько над толчком сидел, не помню. Помню только, что потом мне всё семейство эти самые бусы дарило ещё неделю.
Дальше – больше. Коту Ваське усы подпалил фугаской. Ну, ей ещё лыжную смазку разогревают и в лыжи втирают. Так вот, именно этим предметом решил напугать кота. Орали потом вдвоём, сидя под ванной каждый в своём углу. А предки, на коленях стоя перед нами, пытались вытащить хоть кого-то. Только вот кого спасли, не помню. Кот потом долго без усов ходил. От меня шарахался. И даже мороженое из моих рук не жрал.
Ещё, помню, стыдно было за мамин лак для ногтей. С серебряными блёстками. Польский, что ли. Она часов пять за ним в «Ганде» стояла. Или «Ванде»? Так вот, мамулик тогда строго-настрого запретил к этому флакону подходить. А если моё любопытство все-таки позволит это сделать, то у меня обязательно пальцы слипнутся. Пальцы не слиплись. Зато в детсаду на стенке появилось пятно в солнечных зайчиках. Стыдно. Но это было. Спасла правда. Как понимаете, это пятно было принято к рассмотрению без комментариев. Даже не смогли перевести на строгий режим без гуляния.
Дальше по нарастающей. В школе было стыдно практически постоянно. За вытянутые коленки на штанах. За двойки в дневнике. За стрельбу из рогатки.
Очень хорошо помню, как было невозможно пережить один глобальный стыд. Дело было зимой. Дорога домой из учебного заведения была с автобусом. Час прождав нужный рейс, пытался честно залезть на обледенелые ступеньки. Шуба до пят, ранец, мешок для обуви и мелкий рост не позволяли сделать большого шага вверх. Я карабкался и падал. Падал и вновь пытался взобраться. На четвёртой попытке водитель просто закрыл дверь и поехал. А люди в салоне стояли и смотрели на меня, пока автобус не скрылся за поворотом. Мне ещё долго снились эти немые глаза взрослых, которым то ли было всё равно, то ли просто забавно. Правда, было очень стыдно за такую дурацкую неуклюжесть.
Как сейчас помню, как сосало где-то в левом ребре, когда родители, уча уму-разуму, сокрушались, что не оправдываю их надежд. Тошнило от самого себя. Выворачивало прямо перед всем классом, когда отчитывали за поведение. В этой колонке всегда стоял большой, красный неуд.
Причём я заметил: чем взрослее становишься, тем стыднее становиться жить на свете. И здесь можно сразу самого себя отправлять в Сибирь лес рубить. В университете стыдился говорить вслух и громко. Сдавать экзамены и напиваться на вечеринках. Даже за редких гостей, пришедших ко мне в коммуналку. А вдруг кто-нибудь из многочисленных соседей подумает обо мне плохо? Теперь-то понимаю, что им было абсолютно по фигу. Они сражались с жестокими буднями. И, закрывая двери своих комнат, мечтали о том празднике, который обязательно случится, когда они сольются из этой помойки. А я вгрызался в одеяло из-за собственной несостоятельности. Впечатывался в подушку и строил лабиринты удобности и правильности.
Мне было неловко даже в первую ночь с женщиной. От самого себя, от скрипучей кровати и затухающих свеч. Которые предавали и никак не хотели делать событие торжественным и незабываемым.
А ещё очень стыдно было за единственные ботинки. Которые были совсем не модными. Именно они делали меня похожим на высохшую грушу. Маленькую, забытую на ветке старого дерева. Прекрасно понимал, но продолжал висеть и позориться вслух. До ломок в костях и мозолях. Причём до сих пор не понимаю, почему я выбрал именно плод старого дерева, да ещё грушевого.
А ещё стыдно перед одним человеком, которому обещал не писать оптимистических финалов в своих собственных историях (ну, тогда надо было засохнуть на простынях между родителями в момент зачатия).
Да, кстати, однажды мои стыдности покинули меня. Встали твёрдо на ноги и пошли к другим людям. А мне оставили свободу выбора и наслаждение собственным телом. И со всем этим счастьем я не знаю, как жить.

Jennie